С правовой точки зрения такая формулировка вводит в заблуждение: «государство» представляет собой институциональную абстракцию — юридическую фикцию, это умозрительная конструкция, государства не существует в природе. Понятие обмана предполагает наличие конкретного адресата, способного испытывать веру, намерения или имущественные права; обман возможен в отношении физических лиц или конкретных собственников юридического лица. Государство же не имеет собственника: по крайней мере в конституциях провозглашается, что «собственник» государства это абстрактная категория «народ». Следовательно, вера в государство как в одушевлённую, сущность фактически представляет собой реификацию или сакрализацию формально-правовой конструкции — приписывание личностных свойств юридической абстракции. С этой аналитической позиции утверждение о возможности «обмана государства» оказывается семантически некорректным.
Данный феномен можно охарактеризовать как форму веры в «матрицу» — условную модель, не имеющую онтологического основания. Подобная «матрица» выступает результатом искажённого восприятия человеком фундаментальных категорий — Бога, человека, реальности и мира. Деформированное представление о трансцендентном и онтологическом порядке закономерно приводит к искажённой интерпретации социальной действительности, в том числе к сакрализации юридических абстракций и их реификации, то есть наделению формально-правовых конструкций свойствами реально существующих сущностей.
Следует подчеркнуть, что государство как система не может быть объектом морального или эмоционального воздействия в том смысле, в каком можно воздействовать на личность: его нельзя «обмануть», «разжалобить» или иным образом вызвать у него личные переживания, поскольку государства не существует в природе и не обладает психическими состояниями. Обман возможен только в отношении личностей — будь то человек или Бог. Но говорить о «обмане» самой системы-Левиафана является методологической ошибкой.
Монархические формы правления традиционного типа характеризовались персонификацией государства, когда оно отождествлялось с фигурой монарха и тем самым приобретало личностное измерение. В этих условиях вассал приносил присягу сюзерену как конкретной личности, что устанавливало между ними персонализированные договорные отношения. Нарушение такой присяги — посредством обмана, подлога документов или иного деяния — рассматривалось не только как юридическое преступление, но и как грех с точки зрения христианской этики, поскольку в данном случае имело место предательство личности перед личностью. Аналогия прослеживается и в военных присягах монархий старого порядка: например, в Российской империи присяга приносилась непосредственно императору как личности. В современных же государствах присяга адресуется не конкретному человеку, а юридической абстракции («Конституции», «государству», «народу» и т.п.), что делает объект верности деперсонифицированным. В результате военнослужащий несёт ответственность не перед личностью, а перед условной фикцией, что, с религиозной точки зрения, может интерпретироваться как форма идолопоклонства, а в методологическом аспекте — как пример реификации, то есть наделения абстракции свойствами реально существующей личности.
Кроме того, гражданин в современном государстве в строгом юридическом смысле не выступает равноправным субъектом договора в отношении государства. Между ним и государственными институтами отсутствуют персонализированные договорные отношения, характерные для правовых систем старого порядка, напротив — взаимодействие носит односторонне-обязывающий характер. Вследствие этого гражданин нередко рассматривается как обладающий признаками зависимости, сопоставимой с формами скрытого рабства: обязанностью выплачивать налоги (аналог оброка или барщины), невозможностью отказаться от гражданства в одностороннем порядке без согласия государства (как ранее раб не мог изменить свой статус без разрешения хозяина), отсутствием права владеть землёй, свободной от налоговых обременений и т. д. С этой позиции действия индивида, связанные с уклонением от налогов, подделкой документов (например, паспорта) или иными формами нарушения предписаний, в религиозной и естественно-правовой традиции не могут быть интерпретированы как «обман государства», поскольку государство как абстрактная фикция не является адресатом обмана. Скорее, подобные действия можно рассматривать как попытку восстановления естественных прав, ограниченных государством в одностороннем порядке.
