Долгое время мне казалась странной сама постановка вопроса: почему для многих мужчин служба в армии является символом «настоящего мужика», а уклонение — напротив, лишает этого статуса? Особенно это бросается в глаза в постсоветский период, когда появилась реальная возможность не служить в армии и при этом оставаться полноценным членом общества: учиться, работать, создавать семью. Казалось бы, выбор очевиден. Однако значительная часть молодых людей по-прежнему шла служить — добровольно или без внутреннего сопротивления.
Причины этого феномена кроются в исторической традиции. В дореволюционной России «мужиком» называли представителей несвободных сословий — холопов, крепостных, а позднее — любое податное население. Иначе говоря, «мужик» в терминологическом и социальном смысле — это несвободный, фактически раб государства. Раб обязан выполнять возложенные на него повинности: платить налоги, нести воинскую службу, исполнять распоряжения властей. Так формировался особый культурный код: повиновение воспринималось не как принуждение, а как естественный порядок вещей.
Эта логика воспроизводилась из поколения в поколение: отец был мужиком, дед был мужиком, прадед — тоже. В такой системе координат индивидуальное сознание растворяется в коллективном, а «повестка из военкомата» воспринимается не как ограничение свободы, а как неизбежная обязанность. При этом важно подчеркнуть: подобное поведение не делает человека «плохим» или «слабым». Оно отражает глубоко усвоенную модель подчинения, в рамках которой государственный приказ оказывается выше даже религиозных представлений. Для большинства «мужиков» религия служила и служит скорее элементом культурного кода, чем источником подлинной свободы.
А как быть с теми, кто сознательно «откосил» от армии? Здесь критерий всё тот же: кем он себя называет. Если он продолжает считать себя «мужиком», значит, он признаёт свою рабскую принадлежность государству, но при этом боится исполнить возложенную на него обязанность. То есть он раб, но раб трусливый.
Иное дело — позиция принципиального отказа в рамках непризнания суверенитета государства. Когда меня спрашивают: «Ты не служил, значит, не мужик?», я отвечаю: именно так. Я не мужик, я — вольный человек, свободный христианин. Я признаю над собой только власть Божью. Я свободен во Христе, и потому не обязан служить государству. Я сам себе хозяин, сам себе президент, сам себе государство.
Такой ответ часто ставит собеседников в тупик: «А что, так можно было?» Можно. Более того, христианская традиция прямо допускает подобное понимание свободы. Апостол Павел писал:
«Если ты был рабом, когда Бог тебя призвал, не смущайся. Но если можешь освободиться — освобождайся. Раб, призванный Господом, — свободный Господа. И точно так же тот, кто был свободным, когда был призван, — раб Христа. Вы куплены за дорогую цену — не становитесь рабами людей».
(1 Кор. 7:21–23)
Таким образом, формула «не служил — не мужик» оказывается вовсе не утверждением мужского достоинства и чести, а скорее признанием собственной несвободы. Это выражение сохраняет в языке и в массовом сознании отголосок старой социальной реальности, где «мужик» — это прежде всего тот, кто подчинён власти.
